– Михаил Федорович, вы родились в городе Оха Сахалинской области. Как в Куйбышеве оказались?

– Я с детства бредил авиацией, решил поступить после школы в Московский авиационный институт и даже сел в Хабаровске на поезд до столицы. Но когда попутчики узнали, что моя сестра учится в Куйбышевском политехническом институте, объяснили, мол, родным людям лучше быть ближе друг к другу. В Новосибирске свернул в Куйбышев. Поступил в 1952 году в КУАИ на факультет самолетостроения.

– А почему стали заниматься космосом?

– После окончания института меня и направили на авиационный завод №1. Кстати, председателем государственной экзаменационной комиссии в вузе был его легендарный директор – Виктор Литвинов. Он неизменно приходил в генерал-майорской форме и, скорее всего, лично отбирал будущие кадры. Так вот, в марте 1958 года, после выпускного вечера, нас вызвали в деканат и предложили отправиться на завод, не отгуляв положенный после диплома отпуск. Объяснили: появилась новая техника, которую надо срочно осваивать. Оказалось, речь шла об изучении межконтинентальной баллистической ракеты Р-7. 
Числясь на заводе, мы по полтора-два месяца находились в командировках в Подлипках в опытно-конструкторском бюро №1 Сергея Павловича Королева.

В октябре того же года на заводе смонтировали оборудование для контрольно-испытательной станции – КИС. Там сделали два рабочих места для двух ракет. Испытания самого первого носителя требовали много времени. Второй ракеты еще не было, пультовая была практически свободной, поэтому мы ставили раскладушки и спали после смены, чтобы не тратить время на быт.

– Какие отношения были со специалистами, приехавшими в эвакуацию? Разделялись на москвичей и куйбышевцев?

– К тому времени столичные ребята пустили корни в нашем городе и были уже местными. Дмитрий Ильич Козлов ведь тоже был приезжим, но остался здесь навсегда. Я помню, с каким уважением мы смотрели на бывшего фронтовика, человека, уполномоченного осуществлять конструкторское сопровождение нового для завода изделия. Он возглавил филиал королевского бюро, которое разместили у нас. Каждый день Козлов проводил оперативки по результатам испытаний в КИСе, разбирал замечания, жестко спрашивал со всех, в первую очередь с разработчиков систем из Подлипок. Я тогда и предположить не мог, что стану одним из его заместителей.

– Успели на запуск Юрия Гагарина?

– Впервые на Байконуре оказался как раз в апреле 1961 года. Но в самом запуске не участвовал. В то время мы испытывали боевые ракеты на площадке №31. Другая площадка для запусков – №2 – была переполнена различными специалистами. Ждали, что оттуда полетит человек. Мы не знали, кто именно, было понятно только время старта. Поэтому забрались на возвышенность, с которой "двойка" была, как на ладони. Видели, как ракета поднялась, как уходила. К концу дня к нам приехали коллеги с завода имени Фрунзе. На гагаринской ракете стояли их двигатели, и они непосредственно участвовали в запуске. Спросили их: "Как было?". "Да как всегда. Ключ на старт, и полетел", – ответили ребята.

– Вам приходилось "пускать" космонавтов?

– Не одну сотню точно. Первым был пуск с Владимиром Комаровым. 23 апреля 1967 года наша ракета-носитель отправила на орбиту "Союз-1", пилотируемый им, но в полете не открылась одна из солнечных батарей. На следующий день к нему должен был отправиться экипаж "Союза-2" в составе Валерия Быковского, Алексея Елисеева и Евгения Хрунова, чтобы оба корабля состыковались на орбите. Но перед стартом на Байконуре прошел такой ливень, подобного которому я не видел ни до, ни после. Залило генераторную, и пуск отменили, а Комарову дали команду возвращаться. Все шло по плану, поисковики сообщили, что видят, как спускается. Потом мы услышали: "Космонавту требуется срочная медицинская помощь". Во время приземления не вышел основной парашют, работал только запасной. Поэтому удар на огромной скорости о землю оказался смертельным.

Впоследствии я отправлял на орбиту многих космонавтов, в том числе практически всех по программе "Интеркосмос".

– Припомните самый яркий эпизод в работе?

– В прямом смысле "яркий" произошел 14 декабря 1966 года. Я был техническим руководителем пуска ракеты-носителя "Союз" с беспилотным вариантом космического корабля. Все готово к старту. После команды "зажигание" неожиданно прошла другая – "отбой". В перископ увидел, что ракета охвачена пламенем, которое поднималось выше нее. Огонь потушили, при осмотре увидели прогары на корпусе, решили сливать топливо. Мы с коллегами полезли под ракету посмотреть, что произошло с двигателями – причина явно в них. Всюду была копоть, и тут я увидел какой-то отблеск на металле, потом гул, похожий на взрыв, ракета сильно качнулась. Она снова стала гореть, только огонь шел уже сверху вниз. Все бросились кто куда. С одной стороны был кислородно-азотный завод с 200 тоннами окислителя, с другой – горящая заправленная топливом ракета. Мы убегали по кислородному каналу, он глубиной в рост человека. Там и встретили основной взрыв и ударную волну. Нас хорошенько протащило. Куртка настолько пропиталась пылью, что потом ее было невозможно носить. Слетел ботинок. Один солдат разрезал рукавицу и отдал мне, чтобы хоть как-то натянуть на ногу.

– А какие последствия для техники?

– От старта, кроме бетона, ничего не осталось, ракету разнесло на куски. Оказалось, что сработала двигательная установка системы аварийного спасения. Когда кабель-заправочная мачта отходил в сторону, отсоединился кабель, ведущий к САС, поэтому гироскоп продолжал работать. Этого не заметили. Когда гироскоп дошел до кругового контакта, космический аппарат отстрелился. Он приземлился в 700 метрах, а огонь от двигателей воспламенил верхнюю часть ракеты.

– Чем из сделанного особо гордитесь?

– Горжусь, что был в числе разработчиков ракеты-носителя "Союз", получившей индекс 11А511. Она обеспечивала выведение как пилотируемых кораблей, так и беспилотных. В 1974-м куйбышевский филиал ОКБ-1 стал самостоятельным, через год я был назначен заместителем главного конструктора ЦСКБ – начальником комплекса. Поэтому, когда находился на Байконуре или в Плесецке, был техническим руководителем по подготовке ракет и аппаратов к пуску. Кстати, пусков космических аппаратов у меня наберется тоже не одна сотня. 

 В стенах же ЦСКБ руководил несколькими отделами по разработке космической техники. Мы совершенствовали ракеты-носители типа Р-7, аппараты прикладного значения "Бион", "Фотон", "Зенит". Создали принципиально новый "Янтарь 2К".

– Михаил Федорович, в этом году вам исполнилось 90 лет. Чем занимаетесь 18 лет на заслуженном отдыхе?

– Все равно работаю. В совете ветеранов предприятия, участвую в различных общественных мероприятиях, встречаюсь со школьниками и студентами, читаю лекции.

В Обшаровке у меня дача, занимаюсь садом-огородом. Летом выращиваю гусей и уток. Всюду добираюсь на автомобиле, сам за рулем. Отдыхать в смысле "ничего не делать" некогда.