– Ты ставил Шекспира раньше? И сразу технический вопрос: оставляем в тексте "ты"?
– Да, конечно. Ставил "Укрощение строптивой" (16+) – в Березниковском драмтеатре, с той же самой командой. Как у артиста у меня была встреча с этим автором в Иркутской драме.
– Как у зрителя у тебя есть любимые "Гамлеты"?
– В постановке Томаса Остермайера и Эймунтаса Някрошюса.
– Классика последних десятилетий. Видела Остермайера с Ларсом Айдингером в 2010 году в Москве.
– Завидую. Я смотрел запись с Авиньонского фестиваля. Постановку Юрия Бутусова в МХТ повезло вживую увидеть. Существуют еще эталонные Гамлеты в кино – Лоуренс Оливье и Иннокентий Смоктуновский. Хочу сразу предупредить, что мое режиссерское представление кардинально отличается от этих образов размышляющих героев. Помните, как Смоктуновский в фильме Григория Козинцева идет по берегу и читает монолог "Быть или не быть"? Не стоит ждать от нас такого размеренного "Гамлета" 1960-х.
Алексей Егоршин, который играет главную роль, сам по себе достаточно маскулинный парень. А у нас он в какой-то момент становится невероятно яростным, жестоким. Это завораживает и "припечатывает". Конечно, у меня как у режиссера есть задача, чтобы он при этом не потерял обаяния. Чтобы зритель был немножко обманут.
– Почему ты взял перевод Бориса Пастернака?
– Считается, что перевод Михаила Лозинского точнее по отношению к первоисточнику. Но моему слуху ближе Пастернак. У него поэтический слог "вкуснее".
– Есть представление о "Гамлете" как о главной пьесе человечества, которая в каждую эпоху по-своему проявляет время. О чем она для тебя сейчас?
– Пьеса восходит к старинной скандинавской легенде о принце Амлете. Шекспир на рубеже XVI-XVII веков взял этот сюжет и рассказал через него про современность. Мы тоже берем пьесу и пытаемся говорить о том, что волнует в настоящее время весь мир. Ресентимент будто разлит в воздухе: "Порвалась дней связующая нить. Как мне обрывки их соединить?" Как достичь какой-то справедливости, и нужна ли она, если дается такой ценой? Это вопрос уровня "быть или не быть". Прощать или не прощать? Способны ли мы простить врагов?
– Думаешь, Гамлет должен был простить?
– Не знаю, возможно ли это. И что тогда, если он простил? Как минимум родился бы ребенок. Спойлер: я убежден, что в пьесе Офелия беременна от Гамлета. В нашем спектакле будет именно так.
– Достаточно распространенная трактовка.
– Да, и в тексте все об этом говорит. Например, Офелия упоминает траву руту. Ее в то время использовали в том числе для прерывания беременности.
– Почему она сходит с ума?
– Потому что для нее отец Полоний – по сути, бог, а Гамлет – новый бог. Когда один убивает другого, сознание Офелии (у нас ее играет Юлия Орлова) раскалывается от невозможности этой ситуации. Отчасти в пьесе она "зеркалит" Гамлета. Текст вообще невероятный: в нем можно утонуть, построить замки смыслов. Но наша история больше сконцентрирована на понятных человеческих системах взаимоотношений.
– Как ты определяешь жанр спектакля?
– В программке он обозначен трагедией. Но в наше время трудно достичь чистого жанра. По моему ощущению материала, это во многом триллер или хоррор, потому что страшные вещи происходят в этой истории. Но вспомним, что и в античной трагедии была маска ужаса, так что тут нет противоречия.
При этом у нас есть сцены, которые заметно облегчают пафос и груз материала. В них мы словно напоминаем: "Эй, ребята, мы в театре!" Надеюсь, зрителю покажется смешной сцена "мышеловки". Выход могильщиков – просто дивертисмент с элементом интерактива. Так что жанр сложный.
По большому счету, если отбросить все поэтические дела и пересказать историю своими словами, то получится передача с телеканала "Домашний": мама вышла замуж за дядю, мальчик не может этого пережить и так далее.
Если серьезно, то в пьесе соединяются, мне кажется, два универсальных сюжета по классификации Хорхе Луиса Борхеса. Это самоубийство бога и возвращение отца к сыну. А гибель отца для Гамлета означает, что мир сломался. Тут еще и мама предает его память.
– Почему ты считаешь Гамлета страшным человеком?
– Это кровавая пьеса во многом благодаря герою. Да, он умный, образованный человек, но то, что начинает творить, никак не сходится с возрожденческим представлением о человеке, подобном богу. Гамлет же идет убивать мать – намерение такое у него точно есть.
– Это вопрос из области интерпретации текста, конечно.
– Безусловно. Но у меня есть ощущение, что он на грани в этот момент. И Гертруда этого боится: "Он меня заколет!"
– Мне кажется, в пьесе прописана сильная связь Гамлета с матерью.
– Там много заложено вопросов, требующих решения. С Офелией он как поступает? Нужно определять, любит ли Офелия Гамлета, любит ли Гертруда Клавдия, а Клавдий – Гертруду? А Полоний любит своих детей?
Я трактую так, что там сильные межличностные связи. Вот такая штука случилась: женщина в первый раз стала счастливой с убийцей своего мужа. Любит она этого Клавдия, а он – ее.
Мне кажется, с приходом Клавдия в стране могут начаться какие-то хорошие перемены: он довольно грамотный руководитель. Но ему мешает убийство брата. На самом деле он в начале истории хочет только хорошего. Предлагает Гамлету мир и говорит: "Ты мой наследник, я тебе отдам корону". Это абсолютно искреннее намерение, основанное на сильном чувстве к Гертруде.
– Что движет Гамлетом в твоем спектакле? В классической трагедии герои действуют под властью рока, в пьесе призрак частично выступает в этом качестве.
– У нас вольная трактовка: мы вводим в действие макбетовских ведьм. Я хочу изменить отношение к призраку. Не он – тотальное зло. Вопрос, кстати, почему Гамлет-старший вообще оказался в аду? Что он делал в своей земной жизни? Возможно, Клавдий сменил тирана? Мы решаем сцену с призраком так, что "Отмсти за подлое мое убийство" ему нашептывают ведьмы, а он вынужден это повторять. Единственное, что говорит от своего лица: "Не посягай на мать".
Ведьмы – то зло, которое визуально оформлено в нашем спектакле. Во втором акте они приносят Гамлету нож. Мы с Егоршиным создаем Гамлета как человека, у которого происходит серьезная борьба с собой. Ведь он никого раньше не убивал. Во всяком случае, у нас так. Первый удар ножом, когда погибает Полоний, вообще импульсивный, случайный. Конечно, ведьмы – это проекция того зла, которое в нем присутствует. Но и проявление категории ада, которая важна в пьесе.
– У Остермайера на первом плане была разрытая могила. Продолжая спойлерить спектакль: у тебя тоже есть этот образ?
– Зияющая дыра на сцене обязательно нужна – это один из главных элементов нашего пространства. Когда мы начинали работу, я сразу предупредил художника Елену Сорочайкину, что мне нужна незакрывающаяся могила. Она разверзнута весь спектакль, как пасть чудовища. Каждый из героев заглядывает туда и видит свое.
– Расскажи про пластическую часть спектакля.
– У нас много сцен, которые не предполагают вербальной конструкции. Например, в какой-то момент Клавдий и Гертруда просто танцуют. Им хорошо, они выпили шампанского. На этом фоне носится кругами Гамлет и кричит: "А-а-а-а!"
Еще один спойлер: спектакль у нас начинается, когда зритель еще только оказывается в зале. Поэтому приходить лучше к первому звонку. Минут 15-20 разыгрывается визуальный перформанс на тему похорон Гамлета-старшего. Завораживающая сцена, сразу погружающая в атмосферу. Она тоже в полной власти режиссера по пластике Кирилла Балтрукова. Он сводит существование артистов к единому знаменателю. Например, пластика ведьм и сцена появления призрака – тоже его работа.
– Някрошюс в 1997 году, незадолго до объявления о будущей премьере, говорил, что боится ставить эту пьесу. Если получилось решить все вопросы, то непонятно, что делать после – не умирать же. И тем более – если не получилось. У тебя есть ощущение повышенной ответственности?
– Нет. Мой путь в режиссерской профессии начался с того, что художественный руководитель театра (это было еще в Иркутске) дал задание: "Принеси мне пять идей". Я пришел с какими-то пьесами, а он говорит: "Хочу, чтобы ты "Братьев Карамазовых" ставил. Напиши инсценировку "Брат Иван". Позже я понял, что это правильно – относиться к материалу без раболепия. Глаза боятся, а руки делают, как говорится.
14 октября 20:56 
