Человек и космос

На сцене перед нами что-то среднее между диспетчерским центром и офисным опенспейсом – столы с компьютерными мониторами в ряд, большие экраны и две стены. Они похожи на офисные перегородки, но время от времени, в самых визуально эффектных сценах, демонстрируют созданное с помощью компьютерной графики изображение Океана. Третья стена (так и хочется скаламбурить про четвертую) – перегородка со стороны зрительного зала, обозначенная контуром (оформление сцены - Глеб Фильштинский). Получается почти замкнутое пространство неправильной формы.

Выразительная, но почти лишенная футуристического флера сценография сразу сообщает нам, что космической одиссеи не будет. Да и странно, действительно, ждать от режиссера Анатолия Праудина увлеченности научной фантастикой. Можно было сразу догадаться, чем его привлек "Солярис": образом Океана и возможностью развернуть сюжет в плоскость нравственной проблематики. "Соляристика" (придуманная Лемом наука) волнует Праудина гораздо меньше, чем отношения обитателей станции друг с другом и с "гостями". Этим спектакль похож на фильм Андрея Тарковского – оба смещают акценты с космической темы на человеческую и содержат христианские мотивы. 

Напомню, роман Лема начинается с прибытия психолога Криса Кельвина на планету Солярис. На станции начинают происходить странные вещи, спровоцированные экспериментами над Океаном, которым почти полностью покрыта планета. Каждому из немногочисленных обитателей этого замкнутого мира являются фантомы из прошлого. Это постепенно сводит ученых с ума.

В романе много места уделено размышлениям о невозможности установить с Океаном контакт. С развитием искусственного интеллекта стало модно сравнивать Океан с нейросетью. Иногда даже пишут, что Лем предсказал, в какую сторону пойдет развитие технологий. Писатель действительно хорошо разбирался в научных открытиях своего времени (роман вышел в 1961 году). Его Океан, как и современные генеративные модели, создает что-то, чего не существует в осязаемой реальности, из "загруженных" (правда, в памяти человека) данных. Но технологический контекст – последнее, что волнует Праудина. Как и многочисленные попытки Лема объяснить, что Океан не отправляет никаких "сообщений" людям и не делает ничего специально.

Для создателей спектакля Океан – субстанция сродни божественной. И конечно, она "направляет" людей. В качестве намека на экранах пару раз мелькнут кадры из мультфильма 1975 года "Сказки райского сада" (16+). В этой сатирической зарисовке Адам и Ева почти спалили Рай, за что и поплатились изгнанием. Можно понять, что нам хочет сказать режиссер и откуда в финале спектакля появятся швабры и ведра. Уходя, убирайте за собой.

Последний предел

Кельвин (Алексей Елхимов) одет в нейтральный форменный комбинезон, без особенных примет времени или страны (костюмы – Мария Седых). До самого финала герой не встает с офисного стула. Нельзя сказать, что этот ход поддается однозначной интерпретации. Можно думать о неизбежности, предопределенности или "последнем пределе", от которого уже некуда деться. А можно посчитать, что так обозначен неземной характер мира на сцене (хотя с этим и спорит осязаемая вещественность интерьера).

Но факт остается фактом – актер играет почти весь спектакль сидя. Знаю, что некоторые зрители почти со спортивным интересом ждали, сколько это продлится. Долго. Но правда и в том, что постепенно это обстоятельство перестает отвлекать. Сцены, в которых герой бодро ездит на своем стуле, начинаешь воспринимать как верх динамики. 

Существование актера – под стать его положению в пространстве, без лишней демонстрации эмоций. Из-за такой зафиксированности героя у спектакля появляется еще одна особенность – здесь многое рассказывают и редко иллюстрируют действием то, о чем говорят. И, несмотря на обилие компьютерной графики (Александр Гришутов, Алексей Образцов) и атмосферный саунд (Василий Тонковидов), ждать лишних спецэффектов не стоит.

В отличие от Кельвина, доктор Снаут (Павел Маркелов) экзальтированно подвижен. Каждый переживает столкновение со своим сознанием, как может. Снаут пьет и истерит, Сарториус (Алексей Меженный) занудствует и пытается поверить непознаваемое наукой. В спектакле его сделали пародийным немцем, с именем Адольф и сильным акцентом. Так что отношение режиссера к этой позиции понятно сразу.

Встань и иди

Фантомы, они же "гости" обитателей станции, представлены по-разному. У Снаута, Сарториуса и покойного Гибаряна (Сергей Макаров) – это гротескные фигуры, вплоть до ростовых кукол (Лада Добрянина) или похожих на гуманоидов детей (Мария Тимофеева в пластическом гриме). Сцены с ними заметно выбиваются по эстетике, сделаны "крупными мазками" и часто выглядят пародийно.

При этом линия Крис-Хари построена максимально жизнеподобно. Фантом Кельвина появляется слегка роботизированным, но постепенно перестает отличаться от остальных людей. Напомню, по сюжету Хари – это бывшая жена Криса, которая покончила с собой за 10 лет до действия романа. Герой всю жизнь чувствует вину за ее смерть.

В оригинальном тексте много раз подчеркнуто, что Хари и другие "гости" – только порождение Океана, человеческими свойствами их наделяет тот, кому они являются. В спектакле такого ощущения от образа Хари (Вероника Львова) нет. Она странная и наивная, но и самая теплая, уязвимая и открытая из всех героев. Музыкальный лейтмотив Хари – игривая итальянская песенка Lazzarella, популярная в конце 1950-х – начале 1960-х. Своей легкомысленностью она резко контрастирует с настроением, царящим на станции.

Рождена Хари сознанием Криса или нет, режиссер дает герою "второй шанс". Как всегда у Праудина, многое в спектакле нужно анализировать и поверять головой, на одном эмоциональном восприятии далеко не уедешь. Но финал (что тоже привычно) сделан так, чтобы стало понятно даже тем, кто не догадался раньше.

Сложный романный диспут про "ущербного бога" сведен в спектакле к простой проповеднической мысли, озвученной Снаутом: "Ты говоришь о человеке". Коротко говоря: ущербным можешь быть только ты. Дальше будет финальная встреча, и если кто-то не поймет, что значит этот сад с цветами и яблоками и почему герой наконец поднимется со своего стула, я сильно удивлюсь.

Известно, что Лем был недоволен трактовкой Андрея Тарковского. Для него Океан был воплощением "вещи в себе" Иммануила Канта, а никак не тем, что провоцирует совесть человека. Лем возмущался превращением научно-философского романа в психологическую драму и говорил, что Тарковский снял "Преступление и наказание" в космосе.

Праудин, очевидно, идет в одну сторону с Тарковским, хотя и другим путем. Спектакль, иногда даже слишком прямо, разговаривает со зрителем о вине и расплате, ответственности и воздаянии. Но фотография Лема время от времени возникает на мониторах. Возможно, потому что автор сам уже 20 лет как в том измерении, из которого все выглядит иначе.